Евтушенко

[irmah]

Вчера целый день в интернете публиковали стихи Евтушенко.

Я встречалась с ним один раз. Это было несколько лет назад, он приехал в Москву из США и выступал в летнем театре за ЦДХ.

Выступал - читал стихи и отвечал на вопросы. Народу было не очень много. Я приехала по делу и, когда закончился концерт, подошла к нему. На сцене стоял колченогий деревянный столик, на котором лежали книги, из которых он читал свои стихи, ручка, блокнот, какие-то бумаги, очки. Он всё это собирал и никак не мог взять, всё рассыпалось. Удивительно - с ним не было ни помощника, ни антрепренёра, продюсера - которыми обвешаны современные лидеры духовных скреп, попса, политики и прочая, - я уж не говорю про десятки человек охраны итд. Он вообще пришел один. Я попросила его уделить мне минут пятнадцать, на что он сказал, - что никак не может, потому что опаздывает, - за ним ехал водитель
- Сейчас не могу никак с вами поговорить, - сказал он. И добавил, взглянув на меня: - Хотя вы и очень красивая женщина.

Мне конечно говорили такие слова - как первую их часть, так и вторую - и до того, и после - хотя и не часто. Но только эти слова, сказанные именно им, представляют для меня сейчас ценность.

Он все никак не мог захватить свои скромные пожитки со столика, торопился, и я это всё собрала - стопку книг, блокнотов, ручки - и мы пошли. Там внизу стояло что-то вроде шатра, имевшего назначение кулисы или гримёрки, где он оставил сумку. Там уже ждали люди, автографы, что-то спрашивали, говорили, он спешил, собирал вещи. Он что-то стал искать, занервничал, - не мог кому-то ответить, написать автограф на книге.
- Не могу найти очки, где очки? - Суетился в этой палатке между углами.
- Вот, - только я знала, где его очки, потому что я их принесла, как и всё остальное.

Так я помогала ему, пока за ним пришёл водитель и они быстро отправились к машине.

Он спешил, потому что было много каких-то дел, так как он назавтра уже улетал в США. Он подписал мне свою новую книгу и оставил телефон: должен был вернуться через какое-то время в Москву и мы договорились встретиться.
Но в то время, как он вернулся, меня в Москве не было. Так я его больше и не увидела.

Встреча с ним, хотя для меня самой и неожиданная, была для меня эпохальной.

Дело в том, что будучи ученицей последнего или предпоследнего класса, я принимала участие в городской олимпиаде по литературе. Учительница литры, - она кстати была у нас выдающаяся, засл. учитель России, ещё что-то там, но это не важно, - она была великим учителем - до сих пор всё, что я знаю про литературу, - научила меня этому она, - так вот, она дала мне выбрать любую тему - а темой должно было быть произведение русской или советской литературы.

И я, школьница, из всей русской литературы выбрала одну поэму... Евтушенко.

В то время было модно его ругать - мол, он конъюнктурщик итд. Об этом я тоже кстати написала тогда в сочинении - но и многом другом, о его лёгкости, стремительности, таланте, совести.

А вот теперь я вспоминаю встречу с ним и отчетливо понимаю то, что не понимала раньше: никаким конъюнктурщиком он не был. Он был действительно великим русским поэтом, который легко верил во всё, что происходило вокруг, потому что не видел подлости - так как сам не был ни на миг подлым.

Он был великим, потому что, приходя на встречу с народом, не думал озаботиться об охране от этого народа или хотя бы о сопровождающем, - о людях, которые бы его экранировали от "публики", итд.

Он был великим, потому что, придя на выступление, не мог собрать свои книги, блокноты, ручку - все это вываливалось и рассыпалось у него в руках, - он не думал о таких практических мелочах.

Он был великим, потому что не знал, где его очки.

Он сразу, как только видел тебя, разрушал все барьеры и условности, которые люди воздвигают друг между другом из страха - и говорил сразу о главном. Он в человеке видел его самую главную суть и не тратил время и внимание на шелуху.

Я благодарю его, потому что в его глазах я увидела своё истинное отражение.

Comments

Ушёл, но оставил свою поэзию...

[Евгений Акстман (from livejournal.com)]

Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.


Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.


Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.


я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.


И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?


А любил я Россию
всею кровью, хребтом -
ее реки в разливе
и когда подо льдом,


дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.


Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.


И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.


Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.


Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,


Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.


Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.
1965